"Суть реляционной перспективы: чувствительность, а не догма"
Автор: Татьяна Панченко
2026
2026
Часто нас, практиков, ставят перед необходимостью выбора идентичности: «Вы фрейдист? Кляйнианец? Бионианец?» Этот вопрос предполагает, что нужно избрать один теоретический флаг, под которым будут выстроены все техники, интерпретации и понимание процесса. Это похоже на выбор политической партии или религиозного учения, где есть свой канон, свои «священные тексты» и непререкаемые авторитеты.
Льюис Арон, один из ключевых голосов реляционного направления, предлагал принципиально иной взгляд: «Реляционная перспектива в психоанализе - это скорее чувствительность (sensibility), чем школа».
Это утверждение - не семантическая игра, а философский и практический манифест.
Школа предполагает систему, границы, набор правил и критериев правильности. «Чувствительность» же - это скорее способ восприятия, тонкость настройки, особый тип внимания к реальности отношений. Это не свод законов, а живая, развивающаяся способность к восприятию множественности, противоречивости и контекстуальности человеческого опыта.
Если школа дает ответы, то чувствительность культивирует вопросы. Её ядро составляют напряжение, двусмысленность и парадокс.
Двусмысленность перестает быть врагом точности. Она признается как фундаментальное свойство психической жизни. Аналитик отказывается от преждевременной категоризации, позволяя множественным смыслам сосуществовать.
Парадокс (например, необходимость зависимости для обретения автономии, или наличие у аналитика власти, которую нужно одновременно использовать и деконструировать) не является логической ошибкой. Он становится центральным организатором терапевтического опыта.
Целью диалога в такой парадигме становится не консенсус и не «правильная» интерпретация, а глубина взаимного проникновения и понимания. Это путешествие, в котором и пациент, и аналитик рискуют быть измененными.
Диалектическое мышление как основа. Реляционный подход отказывается от жёстких противопоставлений:
- Прошлое и настоящее взаимопроникают.
- Действие (разыгрывание / enactment) и речь (рефлексия, инсайт) не полярны, а дополняют друг друга.
- Внутрипсихическое и межличностное связаны неразрывно.
Реляционная чувствительность - не метод, который можно выучить. Это позиция, которую нужно ежедневно занимать заново. Смелость оставаться в неопределённости и видеть в пациенте не объект знания, а со-автора преобразующего диалога.
«Реляционный подход - это не про то, как часто самораскрываться или как всё сводить к отношениям «здесь-и-сейчас». Это про чувствительность к контексту и отказ от догмы». Пол Вэхтель
Навигация без карт: где найти опору? Как жить и работать в парадигме, где нет готовых карт, а есть лишь компас этой уязвимой чувствительности, в чем может быть опора?
- Опора в процессе, а не в догме. Основной опорой становится не верность теоретическому тексту, а верность процессу совместного исследования. Доверие к тому, что если создано безопасное, уважительное пространство для диалога, содержащего парадоксы и напряжённость, то этот диалог приведёт к росту.
- Опора в этической позиции. Чувствительность - это, в конечном счёте, этический выбор. Выбор в пользу сомнения против догмы, в пользу диалога против монолога, в пользу субъективности другого против своего всемогущества. Это трудный, но прочный фундамент.
- Опора в сообществе. Именно потому, что нет единого лидера, так важно сообщество коллег-единомышленников, таких же «навигаторов без карт». Пространство для супервизии и обсуждения случаев, где можно делиться своей растерянностью, своими контрпереносными «промахами», которые часто оказываются самым ценным материалом, и получать не готовые ответы, а поддержку в продолжении поиска.
И всё же, даже находя эти опоры - в процессе, в этике, в сообществе - мы неизбежно сталкиваемся с главным вопросом: что именно мы ищем в этом диалоге? Если карт нет, а компас чувствительности лишь указывает направление, но не детали маршрута - как мы узнаем, что движемся верно?
Ответ на этот вопрос требует более глубокого погружения в саму природу той чувствительности, о которой говорит Арон. Что составляет её ткань? Как она формируется? И главное - как она работает в те самые моменты «здесь-и-сейчас», когда от нас требуется не теоретическая позиция, а живой, спонтанный отклик?
Мне кажется, чтобы приблизиться к ответам на эти вопросы, имеет смысл оставить уровень абстрактных деклараций и войти в пространство клинической конкретики, философской глубины и тонких различений, которые предлагают нам те, кто десятилетиями исследовал эту территорию. Я предлагаю проследить, как идея реляционной чувствительности обретает плоть и кровь в работах Стюарта Пайзера, Ирвина Хоффмана, Карлен Лайонс-Рут и Вильмы Буччи. В их текстах абстрактная «настройка на отношения» превращается в узнаваемую, сложную и парадоксальную реальность психоаналитической работы.
Долгое время в аналитической культуре существовала мощная догма: вера в то, что аналитик может занять позицию объективного, нейтрального наблюдателя, «чистого зеркала», которое отражает психику пациента, не искажая ее. Эта догма была удобной. Она создавала иллюзию безопасности, порядка и научной строгости. Но, как показало развитие реляционного психоанализа, эта иллюзия рухнула, столкнувшись с живой, дышащей и неизбежно субъективной реальностью человеческой встречи.
Суть реляционной перспективы заключается в радикальном сдвиге фокуса: от изучения отдельной психики к изучению поля отношений, которое возникает между двумя людьми. Это не просто техника, не просто набор интервенций. Это, как утверждает Стюарт Пайзер, обращение к чему-то глубоко человеческому, врожденному - к «отзывчивому участию». Это чувствительность, а не догма. Это способность быть затронутым Другим, позволить его боли, радости, гневу или страху резонировать внутри себя и ответить на этот резонанс не заранее заготовленной интерпретацией, а живым, спонтанным, аутентичным присутствием.
Истоки чувствительности
Теория часто рождается из личного опыта, из тех моментов, которые навсегда меняют наше восприятие мира. Для Стюарта Пайзера таким учителем стал его дед, владелец газетного киоска с шестью классами образования. В своих статьях Пайзер возвращается к трем ключевым воспоминаниям, которые стали для него метафорами аналитического процесса, задолго до того, как он сам стал аналитиком.
Первый случай произошел в детстве, когда Пайзер, спасаясь от очередной семейной ссоры, укрылся на кухне. Через несколько минут дед вошел, сел рядом и молчал вместе с ним. Никаких слов, никаких комментариев. Это, по словам Пайзера, стало уроком «силы совместного переживания аффекта, или сопричастности». Дед стал свидетелем его одиночества, безмолвно сообщая: «Я с тобой». Это чистая форма контейнирования и признания, которые позже Пайзер опишет как фундаментальные функции аналитика. Здесь нет догмы, нет интерпретации - есть только чувствительность к состоянию Другого.
Второй случай - еще более показательный. Будущий студент Гарварда, Пайзер боялся, что поедет в колледж без подходящей одежды. Дед, заметив, как внук разглядывает в журнале не обнаженную натуру, а твидовые пиджаки, без слов понял его страх и стыд. Наутро бабушка отвела Стюарта в магазин и купила ему костюм. Пайзер называет это «соответствующим действием» (по Салливану), которое удовлетворяет замеченную потребность. Дед не просто увидел проблему, он почувствовал внутреннее тяготение, побуждение ее решить. Распознавание потребности Другого неизбежно влечет за собой желание предложить что-то уместное. Это не догматическое следование правилам сеттинга, а глубоко человеческий, инстинктивный отклик.
Третий случай - самый сложный и многослойный. Юный Пайзер, злой и обиженный на всю семью, везет деда в Эверглейдс, погруженный в угрюмое молчание и самосожаление. Дед просит остановиться у придорожного ларька и, вернувшись с пакетом нектаринов, протягивает его внуку со словами: «Хочешь?». В этом жесте Пайзер увидел нечто большее, чем просто угощение. Дед увидел его темную сторону, его отстраненность, принял ее - и все же протянул ему вызов и подарок одновременно. Этот жест стал «трансформирующей интерсубъективной интерпретацией», которая не описывала реальность, а создавала новую возможность для отношений. Она говорила: «Я вижу тебя таким, какой ты есть, и я все еще здесь, с тобой, предлагая тебе связь».
Эти три урока деда - свидетельствование, соответствующее действие и трансформирующий жест - легли в основу понимания Пайзером аналитического процесса. Это и есть фундамент реляционной чувствительности: способность быть рядом, способность отвечать на потребность и способность создавать новые формы связи в самый трудный момент.
Первый случай произошел в детстве, когда Пайзер, спасаясь от очередной семейной ссоры, укрылся на кухне. Через несколько минут дед вошел, сел рядом и молчал вместе с ним. Никаких слов, никаких комментариев. Это, по словам Пайзера, стало уроком «силы совместного переживания аффекта, или сопричастности». Дед стал свидетелем его одиночества, безмолвно сообщая: «Я с тобой». Это чистая форма контейнирования и признания, которые позже Пайзер опишет как фундаментальные функции аналитика. Здесь нет догмы, нет интерпретации - есть только чувствительность к состоянию Другого.
Второй случай - еще более показательный. Будущий студент Гарварда, Пайзер боялся, что поедет в колледж без подходящей одежды. Дед, заметив, как внук разглядывает в журнале не обнаженную натуру, а твидовые пиджаки, без слов понял его страх и стыд. Наутро бабушка отвела Стюарта в магазин и купила ему костюм. Пайзер называет это «соответствующим действием» (по Салливану), которое удовлетворяет замеченную потребность. Дед не просто увидел проблему, он почувствовал внутреннее тяготение, побуждение ее решить. Распознавание потребности Другого неизбежно влечет за собой желание предложить что-то уместное. Это не догматическое следование правилам сеттинга, а глубоко человеческий, инстинктивный отклик.
Третий случай - самый сложный и многослойный. Юный Пайзер, злой и обиженный на всю семью, везет деда в Эверглейдс, погруженный в угрюмое молчание и самосожаление. Дед просит остановиться у придорожного ларька и, вернувшись с пакетом нектаринов, протягивает его внуку со словами: «Хочешь?». В этом жесте Пайзер увидел нечто большее, чем просто угощение. Дед увидел его темную сторону, его отстраненность, принял ее - и все же протянул ему вызов и подарок одновременно. Этот жест стал «трансформирующей интерсубъективной интерпретацией», которая не описывала реальность, а создавала новую возможность для отношений. Она говорила: «Я вижу тебя таким, какой ты есть, и я все еще здесь, с тобой, предлагая тебе связь».
Эти три урока деда - свидетельствование, соответствующее действие и трансформирующий жест - легли в основу понимания Пайзером аналитического процесса. Это и есть фундамент реляционной чувствительности: способность быть рядом, способность отвечать на потребность и способность создавать новые формы связи в самый трудный момент.
Гарри Стэк Салливан и «напряжение нежности»
Пайзер опирается на концепцию Гарри Стэка Салливана, одного из пионеров интерперсонального подхода в психиатрии. Салливан ввел понятие «напряжение нежности», которое возникает у матери в ответ на наблюдение за потребностью младенца. Это напряжение - не просто любовь, а именно побуждение к деятельности, направленной на удовлетворение нужд ребенка. Салливан утверждал, что «потребность в нежности оказывается укоренена с самого начала как межличностная потребность», и что «дополняющей потребностью материнской фигуры становится потребность проявлять соответствующую активность, которую можно назвать общей потребностью дарить нежность».
Этот ранний, прототаксический (довербальный и до-символический) опыт - «самая простая, самая ранняя и, возможно, самая обширная разновидность опыта» - формирует основу нашего бытия-в-отношениях. Лёвальд называл это «первичной плотностью» (primal density), состоянием, где «Я» и «Другой» еще не разделены. Для Пайзера, «напряжение нежности» - это идеальная метафора для описания работы аналитика. Когда мы распознаем в пациенте боль, страх или надежду, в нас рождается ответное напряжение, внутреннее тяготение - мы не можем остаться равнодушными. Это тяготение и есть двигатель нашей отзывчивости.
Этот ранний, прототаксический (довербальный и до-символический) опыт - «самая простая, самая ранняя и, возможно, самая обширная разновидность опыта» - формирует основу нашего бытия-в-отношениях. Лёвальд называл это «первичной плотностью» (primal density), состоянием, где «Я» и «Другой» еще не разделены. Для Пайзера, «напряжение нежности» - это идеальная метафора для описания работы аналитика. Когда мы распознаем в пациенте боль, страх или надежду, в нас рождается ответное напряжение, внутреннее тяготение - мы не можем остаться равнодушными. Это тяготение и есть двигатель нашей отзывчивости.
Эммануэль Левинас: ответственность прежде свободы
Пайзер ведет диалог с философией Эммануэля Левинаса, чьи радикальные этические идеи переворачивают традиционные представления о субъекте. Для Левинаса, встреча с «Лицом» Другого - это событие, которое предшествует любому моему выбору или свободе. Лицо Другого обращается ко мне с безусловным требованием: «Не убий». Это требование бесконечной ответственности, заботы, гостеприимства. Ответ на этот зов - «Me voici» («Вот я»). Это не акт доброй воли, а подчинение, «заложничество» у Другого.
На первый взгляд, это звучит как призыв к мазохизму или полному самоотречению. Но Пайзер находит здесь важный нюанс. Левинас, конечно, не за терпимость к насилию. Он называет бесполезное страдание «злом». Однако его идея о том, что наша субъективность конституируется через эту изначальную ответственность, глубоко резонирует с реляционным мышлением. Мы не являемся автономными монадами, которые затем «выбирают» вступить в отношения. Мы всегда уже в отношениях, и наша обязанность перед Другим первична.
Пайзер переосмысливает жест своего деда с нектарином в левинасовском ключе. Это был акт гостеприимства, ответ на его (пусть и скрытое) страдание. Но Пайзер добавляет важный контрапункт с позиции теории отношений. Жест деда был не просто «один-для-другого» в смысле самоотверженного служения. Это было также действие в пользу страдающего «мы». Дед протянул ему нектарин, но этим жестом он также пригласил Пайзера присоединиться к нему, выйти из своей изоляции. Это не отрицание себя, а создание пространства для нас. Как пишет Пайзер, это «шаг к удовлетворению потребностей обоих, без компромиссов». Аналитическое признание, таким образом, включает в себя не только «Я вижу твою боль», но и мягкий вызов, приглашение к новому способу быть вместе.
На первый взгляд, это звучит как призыв к мазохизму или полному самоотречению. Но Пайзер находит здесь важный нюанс. Левинас, конечно, не за терпимость к насилию. Он называет бесполезное страдание «злом». Однако его идея о том, что наша субъективность конституируется через эту изначальную ответственность, глубоко резонирует с реляционным мышлением. Мы не являемся автономными монадами, которые затем «выбирают» вступить в отношения. Мы всегда уже в отношениях, и наша обязанность перед Другим первична.
Пайзер переосмысливает жест своего деда с нектарином в левинасовском ключе. Это был акт гостеприимства, ответ на его (пусть и скрытое) страдание. Но Пайзер добавляет важный контрапункт с позиции теории отношений. Жест деда был не просто «один-для-другого» в смысле самоотверженного служения. Это было также действие в пользу страдающего «мы». Дед протянул ему нектарин, но этим жестом он также пригласил Пайзера присоединиться к нему, выйти из своей изоляции. Это не отрицание себя, а создание пространства для нас. Как пишет Пайзер, это «шаг к удовлетворению потребностей обоих, без компромиссов». Аналитическое признание, таким образом, включает в себя не только «Я вижу твою боль», но и мягкий вызов, приглашение к новому способу быть вместе.
Чем отзывчивость не является
Чтобы прояснить, что такое подлинная аналитическая чувствительность, Пайзер дает обширный список того, чем она не является. Этот список - важнейший инструмент против догматического искажения самой идеи отзывчивости. Она не является:
Этот список обнажает ловушки, которые подстерегают аналитика на пути. Легко спутать свою тревогу или потребность быть «хорошим» с подлинной отзывчивостью. Именно поэтому чувствительность требует постоянного самоанализа и критического отношения к собственным мотивам. Догма предлагает простые ответы; чувствительность требует сложной и непрерывной внутренней работы.
- Простым состраданием (это чувствование совместно, а отзывчивость предполагает движение навстречу).
- Furor sanandi - яростным стремлением исцелить любой ценой (ошибка, которую приписывали Ференци).
- Мазохистической самоидеализацией или терпимостью к дурному обращению.
- Нарциссической «щедростью», пересекающей границы.
- Импульсивной раздачей даров (материальных или эмоциональных), в которой сам аналитик нуждается больше пациента.
- Виноватым возмещением или отрицанием собственных гневных чувств.
- Снисходительной благотворительностью (noblesse oblige).
- Пассивной уступчивостью ложного Я аналитика.
Этот список обнажает ловушки, которые подстерегают аналитика на пути. Легко спутать свою тревогу или потребность быть «хорошим» с подлинной отзывчивостью. Именно поэтому чувствительность требует постоянного самоанализа и критического отношения к собственным мотивам. Догма предлагает простые ответы; чувствительность требует сложной и непрерывной внутренней работы.
Ирвин Хоффман: критическая чувствительность
Если Пайзер исследует клиническую и этическую сердцевину отзывчивости, то Ирвин Хоффман отвоевывает для нее интеллектуальное пространство, вступая в бой с главной догмой современной психотерапии - сциентизмом. Хоффман развивает «диалектико-конструктивистскую» позицию, которая ставит под сомнение фундаментальное различие, принятое в эмпирических исследованиях: различие между «контекстом открытия» и «контекстом обоснования».
Согласно этой догме, клинические наблюдения и case studies (изучение случаев) хороши лишь для генерации гипотез, тогда как систематические эмпирические исследования необходимы для их проверки и обоснования. Хоффман утверждает, что эта иерархия, идущая от философии науки Рейхенбаха, глубоко ошибочна. Она создает иллюзию, что данные исследований могут дать объективный, «необработанный» доступ к реальности терапевтического процесса, в отличие от «субъективных» и «предвзятых» отчетов аналитика.
Хоффман настаивает на том, что любое знание, включая научное, имеет «неизбежно социальный, герменевтический и политический характер». Данные исследования так же «процежены» через линзы наблюдателя, как и клинический материал. Видеозапись сессии не является «менее обработанной» реальностью, чем воспоминание аналитика; это просто другая перспектива, которая высвечивает одно и оставляет в тени другое. Нельзя приравнивать знание о том, что определенный метод «в среднем» эффективен для определенного расстройства, к знанию о том, как быть с этим уникальным пациентом в этот уникальный момент. Хоффман называет это «последственной уникальностью» (consequential uniqueness) терапевтической встречи.
Согласно этой догме, клинические наблюдения и case studies (изучение случаев) хороши лишь для генерации гипотез, тогда как систематические эмпирические исследования необходимы для их проверки и обоснования. Хоффман утверждает, что эта иерархия, идущая от философии науки Рейхенбаха, глубоко ошибочна. Она создает иллюзию, что данные исследований могут дать объективный, «необработанный» доступ к реальности терапевтического процесса, в отличие от «субъективных» и «предвзятых» отчетов аналитика.
Хоффман настаивает на том, что любое знание, включая научное, имеет «неизбежно социальный, герменевтический и политический характер». Данные исследования так же «процежены» через линзы наблюдателя, как и клинический материал. Видеозапись сессии не является «менее обработанной» реальностью, чем воспоминание аналитика; это просто другая перспектива, которая высвечивает одно и оставляет в тени другое. Нельзя приравнивать знание о том, что определенный метод «в среднем» эффективен для определенного расстройства, к знанию о том, как быть с этим уникальным пациентом в этот уникальный момент. Хоффман называет это «последственной уникальностью» (consequential uniqueness) терапевтической встречи.
Критика медицинской модели и аналогия с онкологией
Особенно резкой критике Хоффман подвергает использование медицинской модели в психотерапии. Он цитирует Дрю Вестена, который проводит аналогию между психотерапевтом и онкологом: пациент с раком ожидает от врача не «истории», а научно обоснованного лечения. Хоффман считает этот аргумент не просто неудачным, а симптоматичным для глубокого проникновения сциентизма в мышление психоаналитиков. Он задает ключевой вопрос: является ли психоанализ «лечением» в том же смысле, что и онкология?
Реляционная перспектива отвечает на этот вопрос отрицательно. Психоаналитический процесс - это не применение техники к объекту (пациенту), а встреча двух субъектов. Это герменевтическое предприятие, направленное на расширение самопонимания и обогащение жизненного опыта. Сведение его к «лечению расстройства» - это политически консервативный акт, который принимает существующий социополитический контекст как «достаточно хорошую» среду и локализует патологию исключительно внутри индивидуума и его семейной истории.
Чувствительность, о которой говорит реляционный психоанализ, требует от нас быть критичными не только к себе и пациенту, но и к социальным, экономическим и политическим силам, которые формируют наши «симптомы» и наши представления о норме и патологии. Хоффман призывает нас к развитию «критического психоаналитического сознания», которое видит связь между интрапсихическим и социальным. Это не догма «лечения», а чувствительность к контексту.
Реляционная перспектива отвечает на этот вопрос отрицательно. Психоаналитический процесс - это не применение техники к объекту (пациенту), а встреча двух субъектов. Это герменевтическое предприятие, направленное на расширение самопонимания и обогащение жизненного опыта. Сведение его к «лечению расстройства» - это политически консервативный акт, который принимает существующий социополитический контекст как «достаточно хорошую» среду и локализует патологию исключительно внутри индивидуума и его семейной истории.
Чувствительность, о которой говорит реляционный психоанализ, требует от нас быть критичными не только к себе и пациенту, но и к социальным, экономическим и политическим силам, которые формируют наши «симптомы» и наши представления о норме и патологии. Хоффман призывает нас к развитию «критического психоаналитического сознания», которое видит связь между интрапсихическим и социальным. Это не догма «лечения», а чувствительность к контексту.
Нелинейное конструктивистское обучение (НКО)
Как же тогда мы учимся и развиваемся как аналитики, если не через накопление «доказательных» данных? Хоффман предлагает концепцию «Нелинейного конструктивистского обучения» (НКО). Мы учимся не линейно, накапливая факты, а через резонанс. Случай из практики коллеги, фрагмент из пьесы, строчка из романа, личный терапевтический опыт, - все это может оставить в нас след, изменить нашу внутреннюю «готовность» определенным образом реагировать в будущем.
Когда наступает подходящий момент - уникальная констелляция событий в кабинете, - эта готовность может неожиданно проявиться в виде спонтанного, творческого отклика. Этот отклик - не применение правила, а импровизация, рожденная из встречи нашего прошлого опыта (включая прочитанное и пережитое) с требованиями настоящего момента. Со временем такие моменты накапливаются, формируя не линейный прогресс, а развитие «чувствительности» и «мудрости» аналитика. Эта чувствительность - главный инструмент нашей работы, и она не может быть заменена никакой догмой или протоколом.
Когда наступает подходящий момент - уникальная констелляция событий в кабинете, - эта готовность может неожиданно проявиться в виде спонтанного, творческого отклика. Этот отклик - не применение правила, а импровизация, рожденная из встречи нашего прошлого опыта (включая прочитанное и пережитое) с требованиями настоящего момента. Со временем такие моменты накапливаются, формируя не линейный прогресс, а развитие «чувствительности» и «мудрости» аналитика. Эта чувствительность - главный инструмент нашей работы, и она не может быть заменена никакой догмой или протоколом.
Карлен Лайонс-Рут: бессознательное вдвоем, имплицитное реляционное знание
Карлен Лайонс-Рут, опираясь на исследования в области младенческого развития, нейронаук и теории привязанности, предлагает мощную теоретическую модель того, как формируется и изменяется наша чувствительность. Ее ключевая идея - концепция «имплицитного реляционного знания» (implicit relational knowing). Это не то знание, которое можно рассказать («знать что»), а то, которое проявляется в действии, в «знать как». Это процедурное знание: как мы приближаемся к другому, как отстраняемся, как просим о помощи, как реагируем на гнев.
Это знание формируется с первых месяцев жизни в до-вербальном диалоге с заботящимися фигурами. Лайонс-Рут подчеркивает: «Не существует такой вещи, как младенец» (Винникотт) - есть диада. Ребенок интернализует не «объект», а паттерны взаимодействия, способы «бытия-с-другим». Эти паттерны кодируются в имплицитной, процедурной памяти, которую Лайонс-Рут называет «энактивной репрезентацией» (enactive representation). Они составляют основу того, что Боллас назвал «немыслимое известным» (unthought known). Это знание есть, но оно не представлено в словах и может вообще никогда не быть представлено.
Важнейший вывод Лайонс-Рут: имплицитное реляционное знание не является инфантильным или примитивным. Оно продолжает развиваться и усложняться на протяжении всей жизни, параллельно с символическим (вербальным) знанием. Это две отдельные, но взаимосвязанные системы. Это радикально меняет цель терапии: она не сводится к «переводу» бессознательного в сознательное или имплицитного в эксплицитное. Цель - в изменении самих имплицитных процедур, в создании новых, более адаптивных и гибких способов «бытия-с-другим». И это изменение происходит в первую очередь через само взаимодействие, через новый реляционный опыт, а не через интерпретацию.
Это знание формируется с первых месяцев жизни в до-вербальном диалоге с заботящимися фигурами. Лайонс-Рут подчеркивает: «Не существует такой вещи, как младенец» (Винникотт) - есть диада. Ребенок интернализует не «объект», а паттерны взаимодействия, способы «бытия-с-другим». Эти паттерны кодируются в имплицитной, процедурной памяти, которую Лайонс-Рут называет «энактивной репрезентацией» (enactive representation). Они составляют основу того, что Боллас назвал «немыслимое известным» (unthought known). Это знание есть, но оно не представлено в словах и может вообще никогда не быть представлено.
Важнейший вывод Лайонс-Рут: имплицитное реляционное знание не является инфантильным или примитивным. Оно продолжает развиваться и усложняться на протяжении всей жизни, параллельно с символическим (вербальным) знанием. Это две отдельные, но взаимосвязанные системы. Это радикально меняет цель терапии: она не сводится к «переводу» бессознательного в сознательное или имплицитного в эксплицитное. Цель - в изменении самих имплицитных процедур, в создании новых, более адаптивных и гибких способов «бытия-с-другим». И это изменение происходит в первую очередь через само взаимодействие, через новый реляционный опыт, а не через интерпретацию.
Двухличностные истоки психики
Исследования привязанности, на которые опирается Лайонс-Рут, показывают, что связность и гибкость внутренних рабочих моделей (имплицитных процедур) напрямую зависят от связности и коллаборативности родительско-детского диалога. Коллаборативный диалог - это не просто «доброта», а активное усилие родителя понять субъективную реальность ребенка (его чувства, желания, уровень понимания) и ответить таким образом, чтобы признать и прокомментировать ее. Это включает в себя активный ремонт разрывов в коммуникации, когда взаимопонимание нарушается.
С этой точки зрения, многие защитные механизмы, которые мы наблюдаем у пациентов, имеют не чисто интрапсихическое происхождение. Они рождаются из ограничений в раннем диалоге. Если определенные аффекты ребенка (гнев, печаль, страстное желание) систематически встречают враждебность, пристыжевание или отстранение со стороны родителя, эти аффекты исключаются из дальнейшего диалога. Они становятся «неизвестными» в отношении, а затем и внутри самого ребенка. Возникают разрывы, несоответствия в имплицитном знании. Лайонс-Рут показывает, что «дефензивные маневры младенца, такие как избегание, имеют корни в поведенческих и аффективных реакциях заботящихся лиц». Защита - это не просто внутренний конфликт, это интернализованный сбой в двухперсонном поле.
Это понимание перекликается с идеей Пайзера об отзывчивом участии. Если аналитик сможет создать более коллаборативный диалог, открытый для более широкого спектра аффектов, если он сможет активно восстанавливать связь после разрывов, то в этом новом диалогическом пространстве могут начать формироваться новые, более интегрированные имплицитные процедуры. Пациент может «узнать» в действии, что его гнев не разрушает отношения, а его печаль может быть принята.
С этой точки зрения, многие защитные механизмы, которые мы наблюдаем у пациентов, имеют не чисто интрапсихическое происхождение. Они рождаются из ограничений в раннем диалоге. Если определенные аффекты ребенка (гнев, печаль, страстное желание) систематически встречают враждебность, пристыжевание или отстранение со стороны родителя, эти аффекты исключаются из дальнейшего диалога. Они становятся «неизвестными» в отношении, а затем и внутри самого ребенка. Возникают разрывы, несоответствия в имплицитном знании. Лайонс-Рут показывает, что «дефензивные маневры младенца, такие как избегание, имеют корни в поведенческих и аффективных реакциях заботящихся лиц». Защита - это не просто внутренний конфликт, это интернализованный сбой в двухперсонном поле.
Это понимание перекликается с идеей Пайзера об отзывчивом участии. Если аналитик сможет создать более коллаборативный диалог, открытый для более широкого спектра аффектов, если он сможет активно восстанавливать связь после разрывов, то в этом новом диалогическом пространстве могут начать формироваться новые, более интегрированные имплицитные процедуры. Пациент может «узнать» в действии, что его гнев не разрушает отношения, а его печаль может быть принята.
Модели изменения: координация процедур и самоорганизация
Как же происходит это изменение на уровне процедур? Лайонс-Рут обращается к когнитивно-развитийным теориям Фишера и Кейза. Они описывают развитие как постепенную координацию более простых «контрольных структур» или «навыков» в более сложные иерархии. Например, ребенок сначала учится отдельному навыку - успокаивать себя после расстройства. Затем он учится координировать это с навыком вовлечения в игру с родителем, создавая более сложную процедуру «примирения» после конфликта.
В анализе происходит нечто подобное, но на другом уровне. Повторяющиеся новые, корректирующие взаимодействия с аналитиком постепенно «дестабилизируют» старые, жесткие процедуры. Как пишет Лайонс-Рут, «увеличение артикуляции и координации компонентов задачи... ведет к дестабилизации старой организации». Возникает состояние текучести, «креативного беспорядка», которое субъективно переживается как тревога или смятение. Именно в этот момент, опираясь на теорию самоорганизующихся систем, можно говорить о возможности кристаллизации новой, более сложной и связной организации. Эта кристаллизация может произойти спонтанно, в ходе мощного эмоционального взаимодействия с аналитиком - разыгрывания, или может быть поддержана интерпретацией, которая помогает сделать новый паттерн более осознанным.
Важно, что аналитик не просто интерпретирует старые паттерны. Он своей чувствительностью, своим присутствием и своей готовностью к подлинной встрече создает условия для того, чтобы эта новая, более сложная организация могла возникнуть. Он со-участвует в хореографии взаимодействия, где шаги не предопределены, но ведут к новым, неведомым ранее возможностям.
В анализе происходит нечто подобное, но на другом уровне. Повторяющиеся новые, корректирующие взаимодействия с аналитиком постепенно «дестабилизируют» старые, жесткие процедуры. Как пишет Лайонс-Рут, «увеличение артикуляции и координации компонентов задачи... ведет к дестабилизации старой организации». Возникает состояние текучести, «креативного беспорядка», которое субъективно переживается как тревога или смятение. Именно в этот момент, опираясь на теорию самоорганизующихся систем, можно говорить о возможности кристаллизации новой, более сложной и связной организации. Эта кристаллизация может произойти спонтанно, в ходе мощного эмоционального взаимодействия с аналитиком - разыгрывания, или может быть поддержана интерпретацией, которая помогает сделать новый паттерн более осознанным.
Важно, что аналитик не просто интерпретирует старые паттерны. Он своей чувствительностью, своим присутствием и своей готовностью к подлинной встрече создает условия для того, чтобы эта новая, более сложная организация могла возникнуть. Он со-участвует в хореографии взаимодействия, где шаги не предопределены, но ведут к новым, неведомым ранее возможностям.
Вильма Буччи: Множественный код и танго
Вильма Буччи предлагает наиболее детализированную модель того, как работает наша психика. Ее «теория множественного кода» (Multiple Code Theory) выделяет три основные системы репрезентации: субсимволическую, символическую невербальную (образы) и символическую вербальную (слова).
Субсимволическая система - это то, что Лайонс-Рут называет имплицитным процедурным знанием, но Буччи добавляет важный нюанс: эти процессы не являются неосознаваемыми по определению. Они могут быть в фокусе сознания, но их трудно или невозможно вербализовать. Это непрерывные, аналоговые процессы в наших сенсорных, моторных и висцеральных системах. Чтобы объяснить эту идею, Буччи обращается к блестящей и увлекательной метафоре - аргентинскому танго.
Субсимволическая система - это то, что Лайонс-Рут называет имплицитным процедурным знанием, но Буччи добавляет важный нюанс: эти процессы не являются неосознаваемыми по определению. Они могут быть в фокусе сознания, но их трудно или невозможно вербализовать. Это непрерывные, аналоговые процессы в наших сенсорных, моторных и висцеральных системах. Чтобы объяснить эту идею, Буччи обращается к блестящей и увлекательной метафоре - аргентинскому танго.
Уроки танго: «Может быть» и «Дополнительные возможности»
Учитель танго Буччи постоянно учит своих учеников «чувствовать», «не думать». Но он же ищет слова, чтобы передать субсимволический опыт. Его концепции «может быть» (maybe) и «дополнительных возможностей» (extra possibilities) идеально описывают аналитический процесс.
«Может быть» - это состояние открытости, незнания, зависания на одной ноге, когда вы ждете сигнала от партнера, чтобы сделать следующий шаг. Вы не знаете, что будет дальше; шаг в каком-то смысле не существует, пока вы не создадите его вместе. Это состояние требует баланса и опоры в собственном теле. Вы должны чувствовать себя, чтобы чувствовать другого. Это прямая аналогия с аналитической сессией: аналитик должен быть «заземлен» в собственном опыте, чтобы быть открытым для сигналов пациента. Момент «может быть» - это момент подлинной встречи, свободной от предопределенности.
«Дополнительные возможности» возникают, когда состояние «может быть» становится естественной частью танца. Когда базовая техника усвоена и интегрирована, партнеры могут начать экспериментировать, создавать новые паттерны, которые удивляют их обоих. Точно так же в анализе, когда установлено безопасное и текучее поле отношений, возникают моменты творчества, спонтанности, новые инсайты, которые не были «запланированы» ни аналитиком, ни пациентом.
«Может быть» - это состояние открытости, незнания, зависания на одной ноге, когда вы ждете сигнала от партнера, чтобы сделать следующий шаг. Вы не знаете, что будет дальше; шаг в каком-то смысле не существует, пока вы не создадите его вместе. Это состояние требует баланса и опоры в собственном теле. Вы должны чувствовать себя, чтобы чувствовать другого. Это прямая аналогия с аналитической сессией: аналитик должен быть «заземлен» в собственном опыте, чтобы быть открытым для сигналов пациента. Момент «может быть» - это момент подлинной встречи, свободной от предопределенности.
«Дополнительные возможности» возникают, когда состояние «может быть» становится естественной частью танца. Когда базовая техника усвоена и интегрирована, партнеры могут начать экспериментировать, создавать новые паттерны, которые удивляют их обоих. Точно так же в анализе, когда установлено безопасное и текучее поле отношений, возникают моменты творчества, спонтанности, новые инсайты, которые не были «запланированы» ни аналитиком, ни пациентом.
Эмоциональные схемы и диссоциация
Буччи описывает «эмоциональные схемы» как структуры памяти, организующие наш опыт в отношениях. Их ядро - субсимволические, телесные и сенсорные процессы (аффективное ядро). Вокруг этого ядра строятся образы людей и событий, а затем и слова.
Диссоциация, с этой точки зрения, - это разрыв связей внутри схемы или между схемами. В ответ на травму или хронический стресс связи между аффективным ядром и символическими репрезентациями блокируются. Мы можем чувствовать сильную боль или гнев, но не знать, откуда они, или ошибочно связывать их с не тем источником. Это адаптивный, жизнесберегающий механизм в момент травмы, но он становится проблемой, когда кристаллизуется и блокирует новую информацию. Пациент приносит в кабинет именно такие диссоциированные схемы.
Диссоциация, с этой точки зрения, - это разрыв связей внутри схемы или между схемами. В ответ на травму или хронический стресс связи между аффективным ядром и символическими репрезентациями блокируются. Мы можем чувствовать сильную боль или гнев, но не знать, откуда они, или ошибочно связывать их с не тем источником. Это адаптивный, жизнесберегающий механизм в момент травмы, но он становится проблемой, когда кристаллизуется и блокирует новую информацию. Пациент приносит в кабинет именно такие диссоциированные схемы.
Нормативная диссоциация и теоретическая рамка
Работа в режиме неопределенности и «может быть» требует от аналитика особых качеств. Буччи предлагает концепцию «нормативной и адаптивной диссоциации» аналитика. Это не патология, а профессиональная способность - быть полностью погруженным в переживание момента (любить, ненавидеть, бояться вместе с пациентом), но при этом на фоновом уровне знать, что это лишь одно из возможных состояний, что есть и другие контексты, в которых будут активированы иные части его Self. Это похоже на способность актера полностью вживаться в роль, не теряя при этом ощущения, что это роль.
Однако одной только спонтанности недостаточно. Чтобы поддерживать свободу эмоционального исследования в такой рискованной ситуации, аналитику необходима систематическая теоретическая рамка. Буччи подчеркивает: если у нас нет явной теории, которая объясняет уникальные и непредсказуемые взаимодействия, мы будем неосознанно руководствоваться неявной теорией. А неявные теории часто ведут нас по накатанной колее догм - будь то классическая интерпретация сопротивления или клише о проективной идентификации. Нам нужна теория, которая сама является инструментом чувствительности, а не догмой. Теория, которая помогает нам понимать, как активируются субсимволические процессы, как они связываются с символическими, и как это всё может привести к изменениям.
Однако одной только спонтанности недостаточно. Чтобы поддерживать свободу эмоционального исследования в такой рискованной ситуации, аналитику необходима систематическая теоретическая рамка. Буччи подчеркивает: если у нас нет явной теории, которая объясняет уникальные и непредсказуемые взаимодействия, мы будем неосознанно руководствоваться неявной теорией. А неявные теории часто ведут нас по накатанной колее догм - будь то классическая интерпретация сопротивления или клише о проективной идентификации. Нам нужна теория, которая сама является инструментом чувствительности, а не догмой. Теория, которая помогает нам понимать, как активируются субсимволические процессы, как они связываются с символическими, и как это всё может привести к изменениям.
Суть реляционной чувствительности
В центре реляционной чувствительности лежит способность выносить незнание. Это то, что поэт Джон Китс называл «отрицательной способностью» (Negative Capability): способность творческой личности (особенно поэта) существовать в неопределенности, сомнениях и тайнах, не испытывая раздражительного стремления к фактам, разуму и окончательным ответам.
Догма предлагает нам безопасность: «если я сделаю X, то получу Y». Чувствительность требует от нас войти в танец, где шаги неизвестны, и довериться партнеру и собственному телу. Это требует мужества и веры в процесс. Как говорит Пайзер, следуя за Левинасом, мы должны ответить на зов Другого, даже не зная, к чему этот ответ приведет. Это этический акт открытости бытию.
Реляционная перспектива меняет наше представление об истине. Истина здесь - это не корреспонденция высказывания с объективным фактом («у вас эдипов комплекс»), а событие, которое происходит между. Истина - это момент подлинной встречи, момент, когда два субъективных мира резонируют и создают что-то новое. Жест деда с нектарином был истиной не потому, что он точно описал состояние внука, а потому что он создал новую реальность, новую возможность для связи.
Эта истина всегда временна, контекстуальна и незавершена. Она не раскрывает некий заранее существующий смысл, а творит его в момент встречи. Хоффман, цитируя Мерло-Понти, напоминает, что «неопределенность - это сущность человеческого существования... по причине его фундаментальной структуры». Задача анализа - не устранить эту неопределенность, а научиться жить в ней более полно и творчески.
Догма предлагает нам безопасность: «если я сделаю X, то получу Y». Чувствительность требует от нас войти в танец, где шаги неизвестны, и довериться партнеру и собственному телу. Это требует мужества и веры в процесс. Как говорит Пайзер, следуя за Левинасом, мы должны ответить на зов Другого, даже не зная, к чему этот ответ приведет. Это этический акт открытости бытию.
Реляционная перспектива меняет наше представление об истине. Истина здесь - это не корреспонденция высказывания с объективным фактом («у вас эдипов комплекс»), а событие, которое происходит между. Истина - это момент подлинной встречи, момент, когда два субъективных мира резонируют и создают что-то новое. Жест деда с нектарином был истиной не потому, что он точно описал состояние внука, а потому что он создал новую реальность, новую возможность для связи.
Эта истина всегда временна, контекстуальна и незавершена. Она не раскрывает некий заранее существующий смысл, а творит его в момент встречи. Хоффман, цитируя Мерло-Понти, напоминает, что «неопределенность - это сущность человеческого существования... по причине его фундаментальной структуры». Задача анализа - не устранить эту неопределенность, а научиться жить в ней более полно и творчески.
Моральное измерение аналитического акта
Отказ от догмы и обращение к чувствительности неизбежно вводит моральное измерение в центр аналитической работы. Хоффман прямо говорит об аналитике как о «моральном агенте». Мы не можем спрятаться за нейтральностью техники. Каждый наш ответ, каждая интерпретация, каждое молчание - это моральный акт, который несет в себе наши ценности, наше видение мира и наше отношение к Другому.
Вопрос Левинаса: «Как я могу быть с Другим, не убивая его инаковости?» - становится центральным для реляционного аналитика. Наша задача - не подвести Другого под наши теории, не заставить его соответствовать нашим ожиданиям, а создать пространство, где его собственная, уникальная субъективность может расцвести. Это требует от нас величайшей деликатности и смирения. Мы не обладаем истиной, мы лишь предлагаем себя в качестве инструмента для ее совместного поиска.
Вопрос Левинаса: «Как я могу быть с Другим, не убивая его инаковости?» - становится центральным для реляционного аналитика. Наша задача - не подвести Другого под наши теории, не заставить его соответствовать нашим ожиданиям, а создать пространство, где его собственная, уникальная субъективность может расцвести. Это требует от нас величайшей деликатности и смирения. Мы не обладаем истиной, мы лишь предлагаем себя в качестве инструмента для ее совместного поиска.
Танец без хореографа
Мы начали с утверждения, что суть реляционной перспективы - чувствительность, а не догма. Проделанный путь через идеи Пайзера, Хоффмана, Лайонс-Рут и Буччи подтверждает это. Реляционный аналитик - это танцор в сложном, импровизационном танце, где двое учатся чувствовать друг друга, опираясь на собственный центр, открытые сигналам партнера и готовые к моменту «может быть», когда рождается новый, еще неведомый шаг.
Этот танец требует огромной подготовки: знания базовых шагов (теория), владения своим телом (самоанализ), чувствительности к ритму и партнеру (эмпатия и интуиция). Но в конечном счете, его красота и целительная сила - в спонтанности, в способности к творческому акту, который не может быть предписан никакой догмой.
Это не означает отрицания теории или техники. Напротив, как показала Буччи, нам нужна сложная и точная теория, чтобы понимать, что происходит в этом танце. Но теория должна служить чувствительности, а не подменять ее. Она должна быть картой, а не самой территорией. Реляционная чувствительность - это способность использовать теорию как инструмент, не позволяя ей стать клеткой.
Именно в этой точке пересечения - между строгостью мысли и открытостью бытия, между знанием и незнанием, между уязвимостью и силой - и рождается то, что мы называем исцелением. Оно не является продуктом правильного применения догмы. Оно является побочным продуктом подлинной встречи двух людей, один из которых взял на себя ответственность за то, чтобы быть чувствительным свидетелем и партнером в танце жизни другого. Как сказал Пайзер, цитируя Шекспира:
«Небо с нами
Поступает так, как мы со светильниками:
Не для себя их зажигаем мы.
Ведь если добродетели из нас
Не излучаются, то это то же,
Как если бы их вовсе не бывало»..
Реляционная чувствительность - это и есть тот свет, который мы излучаем, отказываясь от догмы и осмеливаясь быть живыми и отзывчивыми перед лицом Другого.
И напоследок для наглядности, мне кажется, есть смысл привести клинический пример, которым поделился с нами Стюарт Пайзер.
Этот танец требует огромной подготовки: знания базовых шагов (теория), владения своим телом (самоанализ), чувствительности к ритму и партнеру (эмпатия и интуиция). Но в конечном счете, его красота и целительная сила - в спонтанности, в способности к творческому акту, который не может быть предписан никакой догмой.
Это не означает отрицания теории или техники. Напротив, как показала Буччи, нам нужна сложная и точная теория, чтобы понимать, что происходит в этом танце. Но теория должна служить чувствительности, а не подменять ее. Она должна быть картой, а не самой территорией. Реляционная чувствительность - это способность использовать теорию как инструмент, не позволяя ей стать клеткой.
Именно в этой точке пересечения - между строгостью мысли и открытостью бытия, между знанием и незнанием, между уязвимостью и силой - и рождается то, что мы называем исцелением. Оно не является продуктом правильного применения догмы. Оно является побочным продуктом подлинной встречи двух людей, один из которых взял на себя ответственность за то, чтобы быть чувствительным свидетелем и партнером в танце жизни другого. Как сказал Пайзер, цитируя Шекспира:
«Небо с нами
Поступает так, как мы со светильниками:
Не для себя их зажигаем мы.
Ведь если добродетели из нас
Не излучаются, то это то же,
Как если бы их вовсе не бывало»..
Реляционная чувствительность - это и есть тот свет, который мы излучаем, отказываясь от догмы и осмеливаясь быть живыми и отзывчивыми перед лицом Другого.
И напоследок для наглядности, мне кажется, есть смысл привести клинический пример, которым поделился с нами Стюарт Пайзер.
Клиническая иллюстрация
Его пациент Натан, блестящий экономист с компульсивным и саморазрушительным поведением, в конце сессии объявляет, что на следующей неделе собирается продолжить роман с коллегой, что разрушит его брак и терапию. Пайзер оказывается в тупике. Сказать «не делай этого» - значит стать очередным «младотурком», преграждающим путь, и спровоцировать уход. Промолчать - значит повторить травму брошенности и безразличия.
В этом моменте отчаяния и максимального давления, когда, по словам Пайзера, нужно решить, «которую ошибку совершить», из него рождается спонтанный отклик: «Жаль, тут нет того пожарного прямо сейчас». Он ссылается на детскую историю Натана о пожарном, который, поймав его за ложным вызовом, просто сказал: «Тебе не следовало бы делать такие вещи», - и уехал, оставив девятилетнего мальчика в странном замешательстве и, возможно, с чувством, что кто-то увидел его, но не осудил.
Этот жест Пайзера - идеальный пример реляционной чувствительности. Это не интерпретация в классическом смысле. Это не приказ. Это создание связи между прошлым и настоящим, между его историей и их общим моментом. Пайзер не говорит о романе прямо. Он говорит о потребности Натана в том, чтобы кто-то сильный и авторитетный увидел его и просто был с ним. Пайзер предложил ему «нектарин» - метафорический пакет с нектаринами, который приглашал Натана задержаться в этом трудном месте, а не убегать в очередное разыгрывание.
И результат: Натан вернулся из поездки и сказал: «У меня не было романа... Я подумал, что мне придется прийти и рассказать вам». В этот момент родилось новое «мы». Аналитик, рискуя и действуя из состояния «может быть», создал пространство, в котором пациент смог сделать иной, более здоровый выбор. Это не триумф техники, а триумф человеческой отзывчивости.
Именно это и есть суть реляционной перспективы: не следование правилам, а бесконечная, требовательная, порой пугающая работа по поддержанию чувствительности к Другому и к себе в отношениях с ним. Это танец без хореографа, в котором мы, тем не менее, должны найти свой ритм и не дать партнеру упасть.
В этом моменте отчаяния и максимального давления, когда, по словам Пайзера, нужно решить, «которую ошибку совершить», из него рождается спонтанный отклик: «Жаль, тут нет того пожарного прямо сейчас». Он ссылается на детскую историю Натана о пожарном, который, поймав его за ложным вызовом, просто сказал: «Тебе не следовало бы делать такие вещи», - и уехал, оставив девятилетнего мальчика в странном замешательстве и, возможно, с чувством, что кто-то увидел его, но не осудил.
Этот жест Пайзера - идеальный пример реляционной чувствительности. Это не интерпретация в классическом смысле. Это не приказ. Это создание связи между прошлым и настоящим, между его историей и их общим моментом. Пайзер не говорит о романе прямо. Он говорит о потребности Натана в том, чтобы кто-то сильный и авторитетный увидел его и просто был с ним. Пайзер предложил ему «нектарин» - метафорический пакет с нектаринами, который приглашал Натана задержаться в этом трудном месте, а не убегать в очередное разыгрывание.
И результат: Натан вернулся из поездки и сказал: «У меня не было романа... Я подумал, что мне придется прийти и рассказать вам». В этот момент родилось новое «мы». Аналитик, рискуя и действуя из состояния «может быть», создал пространство, в котором пациент смог сделать иной, более здоровый выбор. Это не триумф техники, а триумф человеческой отзывчивости.
Именно это и есть суть реляционной перспективы: не следование правилам, а бесконечная, требовательная, порой пугающая работа по поддержанию чувствительности к Другому и к себе в отношениях с ним. Это танец без хореографа, в котором мы, тем не менее, должны найти свой ритм и не дать партнеру упасть.
Список использованных источников:
- Stuart A. Pizer «The Analyst’s Generous Involvement: Recognition and the “Tension of Tenderness”».
- Irwin Z. Hoffman «Response to Safran: The Development of Critical Psychoanalytic Sensibility»
- Karlen Lyons‐Ruth «The two‐person unconscious: Intersubjective dialogue, enactive relational representation, and the emergence of new forms of relational organization»
- Wilma Bucci «The Interplay of Subsymbolic and Symbolic Processes in Psychoanalytic Treatment: It Takes Two to Tango—But Who Knows the Steps, Who’s The Leader? The Choreography of the Psychoanalytic Interchange»