"Стыд и гордость в регуляторном поле: клиническая работа со скрытыми аффектами"

В нашей работе нам порой приходится удерживать в голове мысль о том, что за каждым «психологическим» стоит «биологическое». Мы говорим о чувствах, но говорим с нервными системами. И стыд - возможно, самый яркий пример этого единства.

Чтобы понять стыд, нужно увидеть момент его рождения. Аллан Шор предлагает микроанализ прототипической ситуации. В ней, как в капле воды, отражается всё.

Маленькая Фрэнсис - ей около полутора лет, она олицетворяет безопасную привязанность. Она полна исследовательского восторга, тянется к хрупкой фарфоровой статуэтке. В её голове - предвкушение разделенной радости. Она смотрит на мать, ожидая зеркального отражения своего триумфа: «Смотри, что я могу! Раздели со мной эту гордость!». И вместо этого встречает лицо, искаженное тревогой, страхом и отвращением.

Хилл, описывая эту сцену, подчеркивает мгновенность и сокрушительность перехода. Цитирую по памяти, но смысл таков: позитивные ожидания разрушены в долю секунды. Фрэнсис ошеломлена. Она испытывает внезапный переключатель из состояния позитивного гипервозбуждения в интенсивное состояние негативного гиповозбуждения. Метаболический взрыв. Мышцы теряют тонус. Статуэтка падает. Ребенок с глухим стуком оседает на пол (Hill, 2015).

Это не просто огорчение. Это нейробиологическое событие. Шор описывает его как активацию дорсальной ветви блуждающего нерва - самой древней части парасимпатической нервной системы, отвечающей за реакцию замирания (Schore, 1994). Это та же система, которая включается у мыши, пойманной кошкой. Метаболический коллапс. Имитация смерти.

В стыде мы переживаем социальную смерть. Сердце замедляется, дыхание останавливается, голова падает, взгляд отводится. Мы исчезаем из поля зрения Другого, чтобы избежать еще большей боли. И в этом, как ни парадоксально, есть своя жестокая мудрость организма: если нельзя убежать и нельзя бороться, нужно замереть и стать невидимым.

Так стыд перестает быть просто эмоцией. Он становится переживанием внезапного разрыва связи с регулирующим Другим и катастрофическим сдвигом в автономной нервной системе - от симпатического возбуждения к крайнему парасимпатическому коллапсу. Шор формулирует это с пугающей точностью: стыд - это внезапное, болезненное крушение, вызванное неожиданной неодобрительной рассогласованностью (Schore, 1994).

В клинической практике мы часто путаем стыд и вину. Я сама ловила себя на том, что использую эти слова как взаимозаменяемые, пока не столкнулась с последствиями этой путаницы в работе с одной женщиной. Она говорила о чувстве вины перед матерью, и мы месяцами исследовали её «деструктивные действия». А потом в какой-то момент она сказала: «Дело не в том, что я делаю. Дело в том, что я - это я, и этого достаточно, чтобы всё было плохо». И я поняла, что всё это время мы говорили не о том.
Хилл, опираясь на Льюис и Херман, проводит границу, которая для меня стала операциональной.

Цитирую: «Хотя о стыде и вине часто говорят как о взаимозаменяемых понятиях... эти два состояния совершенно различны. В то время как стыд сфокусирован на глобальном "Я" в отношении к другим, вина сфокусирована на конкретном действии. Стыд - это острое самосознательное... болезненное и дезорганизующее чувство; вина может переживаться без интенсивного аффекта. Стыд порождает желание спрятаться, сбежать или наброситься на человека, в глазах которого тебе стыдно. Вина порождает желание исправить проступок, искупить вину» (Herman, 2007).

Вина говорит: «Я сделал что-то плохое». Это оставляет пространство для действия, для исправления ошибки, для возвращения к отношениям через искупление. Стыд говорит: «Я - плохой». Это приговор всему существу.

Вина оставляет нас в контакте с последствиями наших действий для других. Она требует репарации. Стыд же нарциссически замкнут на себе, он изолирует. И именно эта всеобъемлющая, тотальная природа стыда делает его таким разрушительным. Он не оставляет места для исправления, потому что исправлению подлежит само существование.

Единственный «выход» из чистого стыда - исчезнуть. Поэтому классическим жестом стыда является опускание головы и отведение взгляда. Мы пытаемся стать невидимыми. В моем кабинете сидит вполне успешный мужчина, и когда я говорю что-то, что хоть немного его трогает, он отводит глаза и смотрит в угол. Он не прячется от меня. Он пытается перестать существовать для меня в этот момент.

Мы много говорим о стыде. О гордости говорим гораздо меньше. А зря. Потому что если стыд - это парасимпатический коллапс, то гордость - это здоровое, модулированное симпатическое возбуждение. Это телесное чувство подъема, расширения, когда мы чувствуем себя увиденными и оцененными по достоинству.

Фрейд считал гордость фундаментальной, базовой и необходимой частью здорового самоуважения, без которой оно не может существовать (Freud, 1957). Кохут говорил о важности здорового нарциссизма (Kohut, 1971). Но для меня самое точное описание гордости дал не психоаналитик, а философ.

Хилл приводит удивительный отрывок из Кьеркегора, и я перечитываю его всякий раз, когда забываю, что такое «витализирующая настройка»:

«Любящая мать учит ребенка ходить самостоятельно. Она достаточно далеко, чтобы не поддерживать его, но она протягивает к нему руки. Она имитирует его движения, и если он спотыкается, она быстро наклоняется, словно хочет поймать его, чтобы ребенок поверил, что он идет не один... и все же она делает больше. Ее лицо манит, как награда, как ободрение. Таким образом, ребенок идет один, устремив взгляд на лицо матери, а не на трудности на своем пути» (Sroufe, 1979).

В этом образе - суть здоровой гордости. Она рождается в поле разделенного торжества. Ребенок совершает усилие, оступается, смотрит на лицо матери и видит там не тревогу и не осуждение, а сияние, предвкушение успеха, отражение его собственной, еще только зарождающейся, радости от движения. Это лицо регулирует его симпатическую нервную систему, давая энергию для следующего шага.

Шор называет это «витализирующей настройкой» - способностью Другого не только успокоить, но и зарядить нас жизнью (Schore, 2012). И вот здесь кроется трагедия: у людей с травмой привязанности эта ось стыд-гордость оказывается сломанной.

Хилл делает важнейшее наблюдение: гордость у них так же диссоциирована, как и стыд. Цитирую: «В обоих типах нарциссического расстройства личности гордость диссоциирована не меньше, чем стыд, против которого она должна служить модулирующей контрсилой» (Hill, 2015).

Вместо здоровой, устойчивой гордости мы видим либо грандиозное раздувание self - гиперактивированную, маниакальную защиту от стыда, - либо полное отсутствие доступа к чувству собственной ценности, стыдливое сжатие при любом намеке на похвалу.

То, как стыд и гордость проявляются в клинической картине, напрямую зависит от типа небезопасной привязанности. Хилл, вслед за Шором, выделяет два основных пути, и я узнаю в них своих пациентов.

• Гипервозбужденный стыд: тревожно-амбивалентная организация

У этих пациентов стыд под мощнейшим запретом. Они выросли в среде, где регуляция была непредсказуемой и интрузивной. Их стыдили «горячо» - интенсивно, без последующего восстановления связи.

Хилл пишет: «"Горячее" травматическое стыжение кодируется как процедуры немодулированной активации парасимпатической нервной системы... Развиваются контратакующие, гипервозбужденные защиты от стыда, становящиеся характерной чертой озабоченных личностей» (Hill, 2015).

Что мы видим в кабинете? Пациент, который легко впадает в ярость от ощущения покинутости или неуважения. Этот гнев - защита, «стыд-гнев» по Льюис (Lewis, 1987). Стыд настолько непереносим, что на его место мгновенно приходит агрессия. Такие пациенты могут выглядеть «бесстыдными», как заметил Шор, но это иллюзия. Они захвачены гиперактивированным, грандиозным фасадом, который не дает им рухнуть в пучину уничтожающего стыда. Их гордость гипертрофирована и хрупка - это грандиозность, требующая постоянного подтверждения извне, как воздушный шар, готовый лопнуть при малейшем уколе.

Я вспоминаю женщину, которая на каждой сессии требовала подтверждения моей исключительной преданности. Любая моя пауза, любой взгляд в окно переживались как катастрофа, за которой следовала либо яростная атака, либо ледяное молчание. Ей нужно было быть для меня всем, чтобы не чувствовать себя ничем.

• Гиповозбужденный стыд: избегающая организация

Совершенно иную картину представляют пациенты с избегающей организацией. Они выросли в эмоционально обедненной, отвергающей среде, где их потребности в привязанности систематически фрустрировались. Их стыдили «холодно», оставляя в одиночестве переживать этот коллапс.

Здесь стыд не конвертируется в гнев, а инкапсулируется в теле и характере. Хилл замечает: «В то время как озабоченный нарциссизм активно обращает стыд вспять, избегающий нарциссизм олицетворяет его» (Hill, 2015).

Такой пациент живет в хроническом, низкоинтенсивном состоянии стыда. Он стыдлив, застенчив, самоуничижителен. Его тело - ссутулившиеся плечи, опущенный взгляд - является прямым воплощением парасимпатического коллапса. Гордость здесь отсутствует или диссоциирована. Она может проявляться в виде тайного, грандиозного чувства превосходства («я слишком хорош для этого мира»), которое никогда не выносится на поверхность.

Этот пациент не выносит прямых комплиментов. Они вызывают у него слезы или ступор - настолько невыносим для его нервной системы прилив симпатической энергии, который несет с собой гордость. Хилл приводит потрясающий пример: «Один избегающий пациент сторонился концертов и спортивных мероприятий, потому что не мог выносить интенсивность, вызываемую аффективным резонансом. Он рассказывал, как, придя на политический митинг, разрыдался, войдя в толпу восторженных людей» (Hill, 2015).

Я думаю об этом каждый раз, когда мой пациент отводит взгляд после того, как я замечаю что-то по-настоящему хорошее в нем. Он не просто смущен. Его нервная система захвачена страхом перед той самой жизнью, которую я пытаюсь в нем пробудить.

И здесь мы подходим к самому важному, на мой взгляд, пониманию регуляторной теории. Стыд, рожденный в ранней реляционной травме, не просто подавляется. Он диссоциируется.

Это означает, что он не доступен для переработки обычными когнитивными средствами. Его нельзя вспомнить, о нем нельзя рассказать. Хилл подчеркивает: «Стыд, рожденный ранней реляционной травмой, диссоциируется во время травматического взаимодействия. Он остается диссоциированным при реактивации, что делает его неуловимой терапевтической мишенью» (Hill, 2015).

Диссоциированный стыд - это аффект, отщепленный от сознания в момент своего возникновения, потому что его интенсивность превысила толерантность незрелой нервной системы. Впоследствии он активируется автоматически, непроизвольно, в ответ на триггеры, напоминающие о травме. Но активируется он не как чувство, которое можно осознать и о котором можно рассказать, а как состояние тела, поведенческий паттерн, сдвиг в качестве сознания.

Как это выглядит в кабинете? Хилл описывает это с клинической точностью:

«Имплицитные выражения диссоциированного стыда, остающиеся незамеченными, включают отведение взгляда пациентом в определенный момент, замедление речи и/или падение громкости, что типично для избегающих гиповозбужденных реакций. Гипервозбужденные индикаторы включают ускорение речи на определенном содержании, моментальное заикание или резкую смену темы» (Hill, 2015).

Мы часто узнаем о стыде пациента не из его слов, а из собственного контрпереноса. Внезапная скука, желание отвести взгляд, легкое оцепенение, раздражение - это могут быть сигналы о том, что мы попали в поле диссоциированного стыда. Как пишет Шор, «бессознательное пациента сообщается с бессознательным терапевта» (Schore, 2012). И язык этого сообщения - не слова, а состояния.

Я все чаще доверяю этим сигналам. Если мне вдруг стало невыносимо скучно, я спрашиваю себя: «Чей это стыд сейчас? Чье желание исчезнуть я переживаю?».

Для реляционного аналитика перенос - это не просто проекция внутренних объектов. Это актуализация имплицитной процедуры: «как со мной можно обходиться, когда мне плохо». И центральное место в этом переносе занимает ожидание стыда.

Пациент с историей relational trauma входит в терапию с активированной системой привязанности. Это значит - с гипервигильностью к малейшим признакам рассогласованности. Хилл пишет: «Небезопасные внутренние рабочие модели активируются в ожидании стыда. Небезопасно привязанные пациенты, вероятно, начинают терапию с активированной системой привязанности. Безопасность в терапевтических отношениях может быть, в самом фундаментальном смысле, доверием к тому, что тебя не пристыдят» (Hill, 2015).

И здесь мы подходим к самому трудному и самому важному. Мы, терапевты, неизбежно будем ошибаться. Наше внимание будет ускользать, наша собственная повестка будет вмешиваться, наша собственная дисрегуляция будет считываться пациентом. Эти неизбежные моменты рассогласованности для небезопасного пациента являются не просто ошибками, а повторением травмы. Это момент, когда Другой, от которого я завишу, становится источником боли.

Как на это реагируют разные типы пациентов?

Избегающий пациент отреагирует гипоактивацией. Он станет еще более отстраненным, «соглашающимся», но внутренне мертвым. Его мышление притупится, аффект онемеет. Он будет «проходить сеанс», но ничего не будет происходить.

Тревожно-амбивалентный пациент отреагирует гиперактивацией. Он может начать заботиться о терапевте, чтобы вернуть его расположение, или атаковать, обвиняя в нечуткости. Он будет захвачен аффектом, его ментализация рухнет, и он будет видеть в терапевте либо идеализированного спасателя, либо обесцененного преследователя.

Именно здесь, в этом «горячем» или «холодном» поле разрыва, разворачивается главная терапевтическая драма. Шор утверждает, что в сердце терапии лежат моменты настройки, рассогласования и повторной настройки (Schore, 1994). Исцеление происходит не в отсутствии ошибок, а в нашей способности их заметить, пережить и восстановить связь.

Как же мы можем работать с этим ускользающим аффектом? Хилл, опираясь на Шора, предлагает модель, в которой изменения первого порядка - то есть изменения в самой тенденции реагировать стыдом - происходят не через интерпретацию, а через интерактивную регуляцию в имплицитном, правополушарном поле (Hill, 2015).

Терапевтическое разыгрывание

Ключевым механизмом такого изменения является то, что Шор называет «терапевтическим разыгрыванием». Хилл подробно разбирает случай Барбары, и я хочу остановиться на нем, потому что это блестящая иллюстрация того, как работает регуляторная терапия.

Барбара врывается в сессию, возбужденная и обесценивающая своего сына. Терапевт чувствует, что его затягивает в ее мир, он начинает осуждать ее про себя. В какой-то момент он делает замечание, которое звучит как критика. Барбара мгновенно реагирует защитной позой, и они оба на мгновение оказываются в диссоциированных состояниях - энактмент запущен.

В ятрогенном сценарии они бы просто прошли мимо этого эпизода, оставив в отношениях осадок стыда и недоверия. В сценарии «второго порядка» они бы потом это обсудили, проанализировали, получили инсайт. Но в терапевтическом разыгрывании происходит нечто иное.

Терапевт ловит себя в момент дисрегуляции, «вытаскивает себя» из разыгрывания, восстанавливает свою регуляцию. Он не интерпретирует, а вновь настраивается на состояние Барбары, на ее лежащий под гневом стыд за сына и за себя. Он отражает этот аффект обратно ей в переносимой дозе.

Хилл описывает результат: «У Барбары был опыт восстановления регуляции и переносимости того, что было дисрегулированным-диссоциированным стыдом и гневом. ... Такие моменты перерегуляции переживаются как внезапные сдвиги состояния. Они включают неожиданное, открывающее глаза раскрытие диссоциированного аффекта. Кажется, что он зависает в воздухе, доступный и пациенту, и терапевту, чтобы чувствовать и видеть его ясно» (Hill, 2015).

Это момент истины. Стыд перестает быть только разрушительным коллапсом. Пережитый в присутствии регулирующего Другого, который не разрушился сам и не напал в ответ, он становится просто информацией. Он может быть назван, почувствован и интегрирован. Это и есть переписывание имплицитной памяти: вместо травматической триады «дерегулированный self - стыдящий объект» возникает новая - «дерегулированный self - регулирующий, принимающий объект».

Давайте разберем пошагово, как именно, с точки зрения регуляторной теории, терапевт это делает. Это не магия и не просто сила воли, а конкретные нейропсихологические процессы.

Сам акт «вытаскивания себя» происходит не через вербальную самокоманду, а через телесный и сенсорный сдвиг. Вот его внутренняя кухня:

1. Обнаружение сигнала (осознание дисрегуляции)
Первый шаг - терапевт ловит себя. Как? Не через умозаключение («Кажется, я сейчас в разыгрывании»), а через телесный сигнал - то, что Хилл называет соматическим «телодвижением» (somatic "tell").

Это может быть напряжение в челюсти, сжатые зубы, задержка дыхания, напряжение в затылке, внезапное ощущение жара или, наоборот, пустоты в голове.

В данном случае терапевт, вероятно, почувствовал, что его намерение (сделать замечание) исходит не из любопытства или эмпатии, а из раздражения и желания защититься от контакта с её гневом. Он поймал импульс к действию, продиктованный его собственной дисрегуляцией.

2. Торможение (inhibition)
С точки зрения нейробиологии, «вытаскивание себя» - это активация орбитофронтальной коры (ОФК) - «думающей части лимбической системы».

Терапевт подавляет (ингибирует) свою первоначальную реакцию, идущую из подкорки (миндалины), которая кричала: «Меня атакуют, надо защищаться/нападать».

Он сознательно (или полу-сознательно) останавливает моторный акт - не продолжает говорить, не углубляет конфликт. Он делает паузу. Эта пауза - пространство для выбора.

3. Ауторегуляция (возвращение в окно толерантности)
В паузе происходит восстановление регуляции. Как?

Дыхание: Первое, что делает большинство опытных терапевтов неосознанно - они выдыхают. Активация парасимпатической системы, чтобы погасить избыточное симпатическое возбуждение (гнев/страх).

Интерцепция: Терапевт перенаправляет фокус внимания внутрь себя, на свое тело, чтобы «прощупать» свой собственный аффект. Он задает себе вопрос: «Что со мной сейчас происходит? Что я чувствую в теле?».

Возвращение в тело: Это позволяет ему выйти из слияния с проекцией пациентки и перестать быть просто марионеткой в её внутреннем сценарии.

4. Сдвиг фокуса с себя на Другого (повторная настройка)
Как только терапевт более-менее стабилизировался, он совершает ключевое действие - он направляет внимание на Барбару, но уже с новой позиции.

Раньше он слышал только её гнев и чувствовал только свой контргнев.

Теперь его правополушарное, интуитивное восприятие включается на полную мощность. Он смотрит на её лицо, позу, слушает интонацию не для того, чтобы оценить, кто прав, а чтобы уловить то, что под гневом. Он ищет «лицо под маской» - тот самый застывший, испуганный или уничтоженный стыд.

Это и есть настройка (attunement). Он не думает: «Она, наверное, стыдится». Он резонирует с этим состоянием, позволяет своему телу ощутить отголосок этого стыда.

5. Отражение в «переносимой дозе»
Заключительный шаг - передача этого опыта обратно пациентке.

Терапевт не говорит: «Ты злишься, потому что на самом деле тебе стыдно». Это была бы интерпретация (левополушарная и часто стыдящая).

Вместо этого его лицо, глаза, голос меняются. Исчезает защитная жесткость, появляется мягкость, возможно, легкая печаль или созерцательное спокойствие. Его тон голоса становится тише, медленнее.

Он буквально «предъявляет» ей ее же стыд, но очищенный от гнева, в безопасной, смягченной форме. Он показывает ей, что этот аффект можно выдержать, не разрушившись и не напав в ответ.

Именно этот процесс (телесная пауза -> ауторегуляция -> новое сканирование партнера -> резонанс) и есть то самое невидимое, но критически важное действие, которое превращает ятрогенный разрыв в терапевтическое разыгрывание.

Работа со стыдом - это не только смягчение коллапса. Это еще и культивирование гордости. Как говорит Хилл, «способность генерировать умеренные интенсивности стыда и гордости является ключом к регуляции оси стыд-гордость, вдоль которой колеблется самооценка» (Hill, 2015).

Для избегающего пациента, чья нервная система боится любой активации, переживание гордости может быть пугающим. Задача терапевта - помочь ему выдержать этот подъем, эту теплоту. Когда такой пациент впервые говорит о чем-то, что у него получилось хорошо, важно не просто сказать «молодец» (это левополушарная оценка), а разделить с ним его чувство - тонко, ненавязчиво, лицом, интонацией, создавая то самое «сияние во взгляде», о котором писал Кьеркегор.

Для тревожно-амбивалентного пациента работа с гордостью заключается в ее модуляции и отделении от грандиозности. Нужно помочь ему заметить разницу между «я сделал что-то хорошее и чувствую тепло» и «я - единственный, кто может сделать это правильно, и все должны это видеть». Помочь ему выдержать «хорошую боль» обычной, человеческой гордости, не требующей подтверждения величием.

Я часто задаю себе вопрос: что же такое исцеление от стыда с точки зрения регуляторной теории?

Это не достижение состояния, в котором мы больше никогда не будем чувствовать стыд. Это было бы бесчеловечно и, вероятно, опасно. Стыд - это сигнал, и здоровый организм нуждается в сигналах.

Исцеление - это обретение способности выдерживать стыд, не разрушаясь. Это превращение стыда из тотальной катастрофы self в сигнальный аффект, который можно исследовать. Это возвращение себе гордости как права на существование и на радость от этого существования.

Это восстановление оси, на которой мы можем двигаться:

• от «я плохой, я должен исчезнуть» к «я сделал ошибку, я могу ее исправить, я все еще достоин любви»;
• от «я сделал что-то хорошее, но это не имеет значения» к «я сделал что-то хорошее, и я имею право на это чувство».

Но самый глубокий урок, который я выношу из книги Хилла и из собственной практики, - это понимание того, что ни стыд, ни гордость невозможны вне поля Другого. Стыд - это всегда стыд перед кем-то, даже если этот кто-то давно интернализован. Гордость - это всегда гордость, разделенная с кем-то.

Как пишет Хилл, цитируя Бенджамин, мать в момент настройки дает «резонансное, прочувствованное переживание успокаивающего признания» (Benjamin, 1990).

В этом смысле работа аналитика - это работа по восстановлению самой возможности быть увиденным. Мы своими глазами, своим лицом, своим устойчивым присутствием даем пациенту опыт того, что его существование не разрушительно, что его боль может быть вынесена, а его радость - разделена. Мы возвращаем ему право на место в этом мире.

Исцеление от стыда - это обретение дара быть собой в присутствии другого. Это обретение гордости за то, что ты есть. И в этом, пожалуй, заключается одна из самых глубоких целей нашей работы.