"Испытание властью: этика и субъективность в кабинете."

Психоаналитический кабинет часто представляется в культурном воображении как нейтральное пространство, своего рода вакуум, где время останавливается, а социальные иерархии приостанавливают свое действие. Здесь, за закрытыми дверями, встречается двое: тот, кто страдает, и тот, кто призван слушать. Однако любое представление о нейтральности в человеческих отношениях является иллюзией, возможно, необходимой, но все же иллюзией. Кабинет аналитика - это не вакуум, а плотное поле силовых линий, где власть, этика и субъективность переплетаются в сложном танце, который определяет саму возможность исцеления или, наоборот, повторения травмы.

Кабинет аналитика - это микрокосм общества. То, что происходит между аналитиком и пациентом, отражает более широкие культурные, политические и исторические силы. Как пишут Энтони Басс и Адриенн Харрис в своем диалоге, психоанализ всегда возникал в условиях неопределенности, но также и под влиянием политических сил, от маккартизма до движений за гражданские права (Bass & Harris, 2018, p. 192). Поэтому вопрос о власти в кабинете - это не только вопрос техники, но и вопрос политической и этической позиции. Как мы используем свою власть? Защищаем ли мы себя за счет пациента? Или мы используем свою уязвимость, чтобы создать пространство для подлинной встречи?

Испытание властью - это не что-то, чего следует избегать, а неизбежное условие человеческой встречи. Этика заключается не в устранении власти, а в том, как мы несем ответственность за нее. Субъективность аналитика - это не помеха, а инструмент, который должен быть постоянно откалиброван через критику и самокритику. В конечном счете, книга Арона, Гранд и Слоховер учит нас, что выживание психоанализа как живой дисциплины зависит от нашей способности быть децентрированными, открытыми для Другого и готовыми к тому, что наши самые глубокие убеждения могут быть ошибочными.

История психоанализа - это история борьбы за авторитет. От Фрейда, который определял каноны, до современных школ, каждая из которых претендует на обладание истиной, власть знания была центральной валютой нашей профессии. В традиционной модели, часто называемой одноперсонной психологией, аналитик занимал позицию наблюдателя, интерпретатора, хранителя здоровья. Пациент был объектом исследования, носителем симптомов, которые нужно было расшифровать. Власть здесь была односторонней: аналитик знал, пациент не знал.

Однако реляционный поворот, о котором подробно говорится во введении к книге, изменил эту геометрию. Произошло смещение фокуса с интрапсихического на интерсубъективное, и это изменило распределение власти. Теперь аналитик тоже является участником поля, его субъективность неизбежно влияет на процесс.

Доннел Б. Стерн в своей главе «Другость внутри психоанализа» (Otherness within psychoanalysis) поднимает вопрос о власти определения и исключения. Он описывает свой опыт получения рецензии на свою книгу от коллеги-фрейдиста, который критиковал его за узость взглядов и игнорирование европейской и латиноамериканской традиций (Кляйн, Бион, французская школа). Стерн отмечает парадокс: хотя он цитировал многих из этих авторов, они никогда не цитировали его. Это выявляет структуру власти внутри психоаналитического сообщества: существуют центры и периферии, свои и чужие.

Стерн пишет: «Нам, интерперсональным и реляционным аналитикам, необходимо лучше ознакомиться с работами европейских и латиноамериканских психоаналитических авторов... У нас есть шанс эффективно ответить тем, кто нас критикует, иными словами, только если мы поймем их» (Stern, 2018). Здесь власть проявляется как способность к диалогу. Изоляция от других школ - это форма защиты, попытка сохранить чистоту своей теории, но цена этой чистоты - стагнация. Стерн утверждает, что признание критиков - это этический акт. Это требует смирения, готовности признать, что твоя теория не является всеобъемлющей.

Власть в кабинете также трансформируется через понятие «не сформулированного опыта» (unformulated experience), ключевое для Стерна. Если опыт пациента еще не сформулирован в слова, аналитик не может претендовать на то, что он «знает» его лучше пациента. Задача аналитика - помочь пациенту сформулировать опыт, а не навязать свою интерпретацию. Это смещает власть от интерпретации к со-творчеству. Однако Стерн предупреждает об опасности другой крайности: если мы слишком сильно сосредоточимся на взаимности, мы можем потерять специфичность психоанализа. Он отмечает, что европейские критики видят в реляционном подходе «обедненное бессознательное или даже «полное отсутствие бессознательного»» (Stern, 2018). Для них власть аналитика заключается в доступе к бессознательному, который якобы теряется в реляционном диалоге.

Этот конфликт выявляет глубокую этическую дилемму. С одной стороны, демократизация отношений снижает риск авторитарного насилия со стороны аналитика. С другой стороны, полная симметрия может оставить пациента без опоры. Джессика Бенджамин в интервью Сью Гранд обсуждает это через концепцию «Третьего». Она различает «Третьего в себе» (in itself) как объективного наблюдателя и «Третьего для себя» (for itself) как переживаемое качество со-творчества (Benjamin & Grand, 2018). Власть аналитика заключается в способности удерживать это напряжение. Если аналитик слишком настаивает на своей субъективности, он может подавить пациента. Если он слишком отступает, пациент может почувствовать себя покинутым в своем одиночестве.

Бенджамин приводит пример клинической ситуации, где пациент воспринимает эмпатию аналитика как атаку или как нечто ненастоящее. Она говорит: «Пациенты, конечно, поначалу могут быть не в состоянии осознать, откуда исходит эта эмпатия... Мы можем распознавать это как диссоциацию или называть это шизоидным состоянием» (Benjamin & Grand, 2018, p. 54). Здесь власть аналитика проявляется в способности выдержать непринятие. Не отвечать агрессией на агрессию, не защищаться, а исследовать, почему эмпатия воспринимается как угроза. Это требует огромной внутренней силы - власти над собственными контрпереносными реакциями.

Пол Вэхтель в своей главе «На пути к более полностью интегративной и контекстуальной реляционной парадигме» расширяет вопрос власти за пределы психоаналитического сообщества. Он призывает реляционных аналитиков выйти за границы своей школы и вступить в диалог с когнитивно-поведенческой терапией (КПТ). Вэхтель отмечает, что существует предубеждение против КПТ, основанное на стереотипе, что это рационалистический подход, игнорирующий аффект. Однако он указывает на развитие «третьей волны» behavioral therapies, которые включают осознанность и принятие (Wachtel, 2018).

Власть здесь - это власть границ. Психоанализ часто определял себя через отрицание других методов («мы не поведенческие терапевты», «мы не даем советов»). Вэхтель утверждает, что соблюдение этих границ препятствует инновациям. Он предлагает использовать экспозицию (exposure) из КПТ как мощный инструмент для работы с тревогой, интегрируя его в психоаналитическое понимание. « Адаптация поведенческих методов экспозиции к контексту реляционного психоанализа требует глубокого понимания обеих парадигм». (Wachtel, 2018). Это призыв к интеллектуальной честности. Власть теории не должна защищать нас от полезных идей других лагерей. Этично ли отказываться от метода, который может помочь пациенту, только потому, что он происходит из «чужой» школы? Вэхтель отвечает решительным «нет».

Таким образом, архитектура авторитета в современном кабинете строится на гибкости. Власть аналитика больше не основана на монополии на истину. Она основана на способности создавать пространство, где могут встретиться разные истины. Это требует того, что Стерн называет «признанием» (recognition), а Бенджамин - «взаимностью». Но эта взаимность не означает равенства во всем. Как отмечает Басс и Харрис, существует асимметрия в ответственности за рамку (Bass & Harris, 2018). Аналитик несет ответственность за безопасность процесса. Это форма власти, от которой нельзя отказаться, но которой нужно управлять этично. Испытание властью начинается с признания того, что мы всегда вовлечены в силовое поле, и наша задача - сделать это поле пригодным для жизни, а не для подавления.

Если власть авторитета касается знания, то власть заботы касается выживания. В психоанализе, особенно в реляционной традиции, фигура аналитика часто неосознанно наделяется чертами «материнской функции». Это понятие, исследуемое Сью Гранд в главе «Травма как радикальный запрос» (Trauma as radical inquiry), становится центральным для понимания этики заботы и риска выгорания.

Гранд начинает с исторического экскурса, отмечая, что исследование травмы было силой радикального исследования (Grand, 2018). Она описывает, как психоанализ долго игнорировал травму, предпочитая эдиповы фантазии реальности насилия. Когда травма была признана, фокус сместился на свидетельствование (witnessing). Однако Гранд задает неудобный вопрос: кто свидетельствует свидетелю? Она утверждает, что в реляционной теории отсутствует дискурс устойчивости (resilience). «В реляционном психоанализе (а возможно, и во всем психоанализе в целом) существует один отсутствующий дискурс. В области исследования травмы мы так и не сформулировали развернутую полевую теорию, основанную на множественности взглядов, с помощью которой мы могли бы теоретически осмысливать взаимовлияющие формы ментализации, жизнестойкости и устойчивой любви» (Grand, 2018).

Здесь власть проявляется через ожидание. От аналитика ожидается, что он будет «хорошей матерью», способной вместить любую боль, любую травму. Гранд называет это «безграничным материнским изобилием» («limitless maternal bounty») (Grand, 2018). Это идеализация, которая становится ловушкой. Если аналитик верит, что он должен быть всемогущим контейнером, он неизбежно столкнется с собственными пределами. Когда эти пределы достигаются, возникает чувство вины и стыда. «Если стыд заставляет нас отвергать ятрогенный источник нашего собственного состояния, мы можем истолковывать эту пустоту как непременное условие травматического опыта» (Grand, 2018). Власть идеала «хорошего аналитика» заставляет нас отрицать свою человеческую усталость и приписывать пустоту пациенту.

Гранд критикует структуру «аналитической семьи» (mommy, daddy, baby), которая доминирует в психоанализе. Эта структура иерархична и исключает горизонтальные отношения (сиблинги, сверстники). «В психоаналитической семье нет братьев и сестер... Это исключение сиблингов лишает нас семейных, интерсубъективных и культурных ресурсов» (Grand, 2018). Власть в этой модели течет только сверху вниз (от родителя к ребенку, от аналитика к пациенту). Это создает одиночество для аналитика, который несет бремя заботы в изоляции. Гранд призывает к созданию «реляционная полевая теория жизнестойкости», где забота распределяется между множеством субъектов, включая коллектив, историю и культуру.

Клиническая иллюстрация этого бремени видна в работе с травмой выживания. Гранд приводит пример матери и дочери в концентрационном лагере, которые делили миску супа, кормя друг друга, потому что каждая хотела, чтобы выжила другая (Grand, 2018). Это акт устойчивости и любви в условиях смерти. Однако традиционная теория травмы часто фокусируется только на смерти, пустоте и «мертвой матери». Гранд спрашивает: «Так почему же это не находит отклика у нас в реляционном психоанализе?» (Grand, 2018). Игнорирование устойчивости - это форма власти теории над реальностью. Мы видим только то, что позволяет нам видеть наша теория. Если теория говорит о дефиците, мы не видим изобилия человеческого духа.

Этика заботы требует признания пределов. Джойс Слоховер, чьи работы упоминаются в контексте «аналитического идеала», также пишет об удержании (holding). Но удержание не должно становиться жертвенностью. Гранд описывает молодых аналитиков, которые задыхаются от «НЕТ», поднимающегося у них внутри, потому что это «НЕТ» кажется им равнозначным аналитической неудаче» (Grand, 2018). Власть внутреннего супер-эго, требующего самопожертвования, опасна. Этичный аналитик должен иметь право сказать «нет», право на свои пределы. Только признавая свою конечность, аналитик может помочь пациенту признать его собственную человечность.

Донна Оранж в главе «Множественность и целостность» (Multiplicity and integrity) развивает эту тему через понятие «этики заботы» (ethic of care). Она критикует тенденцию реляционщиков отвергать метафору ребенка и уязвимости пациента в пользу множественных self-states. «нечто утрачивается, когда мы слишком безоговорочно принимаем концепцию множественных состояний «Я» Бромберга». Для Оранж этика заботы требует признания уязвимости «ребенка внутри», который нуждается в защите, а не просто в признании различных частей личности. Власть здесь - это власть защищать слабого. Если мы растворяем субъекта в множестве состояний, кто несет ответственность? Кто страдает?

Оранж призывает «базисное этическое Я», приверженное позиции этической целостности и личного мужества. Это противоречит постмодернистской идее о том, что «Я» - это фикция. Для Оранж этика требует субъекта, который может сказать: «Вот я стою, и я не могу поступить иначе». Власть этики - это власть действовать ответственно. В кабинете это означает, что аналитик не может прятаться за теорией множественности, чтобы избежать морального выбора. Если пациент рассказывает о несправедливости, аналитик должен занять позицию, даже если это нарушает нейтральность.

Таким образом, испытание властью заботы заключается в балансе между эмпатией и самосохранением, между признанием уязвимости пациента и сохранением целостности аналитика. Гранд и Оранж показывают, что этика заботы не может быть односторонней. Она требует круга свидетельствования, где аналитик тоже может быть увиден и поддержан. Без этого забота превращается в эксплуатацию аналитика, что в конечном итоге вредит и пациенту, так как истощенный аналитик не может быть присутствующим.

Нигде вопрос власти не стоит так остро, как в области травмы, особенно травмы Холокоста. Кто имеет право говорить о травме? Кто определяет, что есть восстановление, а что есть патология? В книге представлен живой диалог (или полемика) между Софией Ричман и Сэмом Герсоном, который раскрывает глубокие этические разломы в понимании выживания.

София Ричман в главе «Патологизирующий уклон» (The pathologizing tilt) утверждает, что современная теория травмы, особенно в реляционном психоанализе, не критически усвоила идеи Дори Лауба и других, которые базируются на теории влечений и инстинкте смерти. Она пишет: «Теорию объектных отношений Лауба можно рассматривать в рамках влеченческой модели психики, и центральное место в его теории травмы занимает влечение к смерти» (Richman, 2018). Ричман утверждает, что это приводит к восприятию выживших как необратимо поврежденных, лишенных способности к символизации и неспособных репрезентировать свой опыт. Власть здесь - это власть диагноза. Если теория говорит, что травма уничтожает способность к символизации, то свидетельствование выжившего ставится под сомнение. Ричман приводит пример своего собственного интервью в архиве видео-свидетельств Холокоста в Йеле. Интервью было прервано до того, как она смогла рассказать о своей послевоенной жизни и устойчивости. «Было ли целью интервью выделить травматические события в ущерб механизмам преодоления?» (Richman, 2018). Это акт символического насилия: выжившему дают быть только жертвой, но не героем своей жизни.

Ричман критикует использование концепции «Мертвой матери» Андре Грина для описания выживших. «Грин никогда не собирался применять эту концепцию к тем, кто пережил Холокост, но Лауб присвоил её » (Richman, 2018). Это присвоение теории для подтверждения патологизирующего взгляда. Ричман утверждает, что выжившие - это не просто либо сломленные, либо стойкие люди - они сочетают в себе и то, и другое. (Richman, 2018). Игнорирование устойчивости (resilience) - это этическая ошибка, которая лишает пациентов агентства.

Самюэль Герсон в главе «Разрушительное воздействие неудачного свидетельствования» (The injurious impact of failed witnessing) отвечает Ричман. Он защищает важность признания «смертоносности» (deadliness) травмы. Для Герсона акцент на устойчивости может стать формой отрицания ужаса Холокоста. Он цитирует Примо Леви: «Спасшиеся» в лагере были не лучшими... Выживали, как правило, худшие» (Gerson, 2018). Герсон он утверждает, что возвеличивание жизнестойкости рискует стать косвенным согласием с нарративом геноцида, согласно которому выживают сильные, а слабые погибают.

Здесь мы видим столкновение двух этик. Этика Ричман - это этика надежды и признания жизни, которая продолжилась несмотря на все. Этика Герсона - это этика памяти и верности мертвым, которые не выжили. Власть в этом споре - это власть интерпретации опыта выживших. Герсон пишет о смерти Примо Леви, утверждая, что это было самоубийство, результат невыносимой тяжести свидетельства, в то время как Ричман ссылается на исследования, предполагающие несчастный случай (Gerson, 2018). Для Герсона признание самоубийства Леви - это признание реальности травмы, которую нельзя «исцелить» творчеством. «Её убеждённость в целительной силе творчества... это, я считаю, не только теоретическая значимость, но и источник вдохновения... Однако меня также беспокоит вопрос нереалистичной надежды» (Gerson, 2018).
Этот спор имеет прямые клинические последствия. Если аналитик следует позиции Герсона, он может быть более осторожен в поощрении «позитивного мышления», боясь обесценить боль. Если он следует позиции Ричман, он может искать ресурсы и силы в пациенте, боясь патологизировать его. Испытание властью здесь заключается в том, чтобы не навязать пациенту ни одну из этих теорий насильно. Аналитик должен слушать, что нужно конкретному человеку: признание его боли или признание его силы?

Герсон подчеркивает важность свидетельствования (witnessing). «Заинтересованное свидетельствование - это основополагающий реляционный способ терапевтического воздействия» (Gerson, 2018). Неудача свидетельствования (как в случае с прерванным интервью Ричман) закрепляет травму непризнания. Власть аналитика заключается в способности быть свидетелем, который выдерживает ужас, не отворачиваясь и не пытаясь слишком быстро «исправить» его. Это требует огромной внутренней устойчивости.

Ричман также поднимает вопрос о межпоколенческой передаче травмы. Она критикует Клиру Муччи за утверждение, что второе поколение обязательно страдает от психопатологии, несмотря на эмпирические данные об обратном (Richman, 2018). Это снова вопрос власти теории над фактами. Теория, которая предсказывает патологию, может создать самоисполняющееся пророчество в терапии. Этичный подход требует открытости к тому, что передача может включать в себя и силу, и любовь, а не только травму.

В конечном счете, политика патологии в кабинете - это вопрос признания человеческой сложности. Выживший не является монолитом страдания. Он является носителем истории, которая включает в себя и смерть, и жизнь. Власть аналитика должна использоваться для того, чтобы помочь пациенту интегрировать эти противоположности, а не выбирать одну за счет другой. Как пишет Ричман: «Я утверждаю, что многие предположения об опыте выживших проистекают из метапсихологических умозаключений, а не из реального прожитого опыта самих выживших» (Richman, 2018). Приоритет живого опыта над теоретической спекуляцией - это главный этический императив в работе с травмой.

Власть знания в психоанализе традиционно опиралась на возможность расшифровать бессознательное. Однако что, если есть аспекты человеческого опыта, которые сопротивляются расшифровке? Галит Атлас в главе «Не выбрасывайте ребенка!» (Don't throw out the baby!) исследует эту границу через концепцию «реляционного ребенка» и различие между Прагматическим и Энигматическим.

Атлас описывает эволюцию образа ребенка в психоанализе: от фрейдовского ребенка, движимого драйвами, к кляйнианскому ребенку с богатым внутренним миром объектов, до реляционного ребенка, который ориентирован на отношения с рождения. « Реляционный младенец ориентирован на реальность, осознает других и по сути своей социален с рождения» (Atlas, 2018). Однако Атлас предупреждает об опасности: опираясь на исследования младенцев (infant research), мы можем сузить фокус до того, что наблюдаемо (прагматическое), и потерять то, что недоступно наблюдению – энигматическое(загадочное).

«Я утверждаю, что реляционный психоанализ, опираясь на исследования младенчества, сузил фокус до прагматических уровней в нашем понимании психики. Он сохранил раскол между внутренним миром фантазий, отдавая предпочтение внешней реальности, травме и наблюдаемым взаимодействиям» (Atlas, 2018). Власть наблюдаемого данных может подавить тайну бессознательного. Если мы можем измерить взаимодействие матери и ребенка, возникает иллюзия, что мы понимаем все. Но Атлас напоминает нам о сексуальности, которая остается энигматической. «Сексуальность всегда одновременно и прагматична, и энигматична (загадочна)» (Atlas, 2018).

Это имеет глубокие последствия для этики кабинета. Если мы сводим сексуальность только к привязанности (attachment) или регуляции аффекта, мы теряем ее трансцендентное, разрушительное и творческое измерение. Атлас ссылается на Лапланша и его концепцию «энигматического послания» от взрослого к ребенку, которое является источником бессознательного (Atlas, 2018). Это послание не может быть полностью переведено. Оно остается чужеродным ядром внутри субъекта.

Власть аналитика здесь сталкивается с пределом понимания. Аналитик не может все знать. «Как нам распознавать и то, и другое - то, что мы можем знать, и то, что нам неподвластно, - в стенах консультационного кабинета?» (Atlas, 2018). Этичная позиция - это признание неизвестного. Это требует смирения перед тайной другого человека. Попытка рационализировать все аспекты сексуальности и желания может быть формой насилия над субъективностью пациента.

Клинически это означает, что аналитик должен быть готов к тому, что некоторые аспекты опыта пациента останутся непонятными. Это может вызывать тревогу у аналитика, который привык быть экспертом. Но именно в этом пространстве неизвестного может возникнуть подлинная встреча. «Я полагаю, что Энигматическое и Прагматичное - это два аспекта одного явления, неразделимые и связанные диалектически. » (Atlas, 2018).

Испытание властью здесь - это испытание контролем. Хотим ли мы контролировать смысл, или мы готовы позволить смыслу возникать из хаоса? Атлас напоминает нам, что тело является инструментом получения знания, но также и местом встречи с неизвестным. «Тело функционирует как инструмент, посредством которого принимаются все знания и информация... и именно через тело другого мы переживаем наше собственное бытие» (Atlas, 2018). Уважение к телесному опыту пациента, включая его сексуальность, без редукции его до простых механизмов привязанности, является актом этического признания сложности человека.

Вопрос о том, кто является субъектом в психоанализе, становится все более сложным в свете теории множественных self-states. Донна Оранж в своей главе ставит под сомнение этические последствия радикальной деконструкции субъекта. Если «Я» состоит из множесва состояний, кто несет ответственность за действия? Кто принимает этические решения?

Оранж отмечает, что теория множественных self-states, популяризированная Бромбергом, стала аксиоматичной в реляционном психоанализе. «За пределами популярной теории множественных состояний «Я», она стала аксиоматичной в современном реляционном психоанализе» (Orange, 2018). Однако она предупреждает, что это может привести к уклонению от ответственности. «Ну что ж, я всегда могу сказать: это сделало другое состояние моего «Я» - или не позволило мне этого сделать» (Orange, 2018).

Власть здесь - это власть агентства. Чтобы действовать этично, субъект должен обладать определенной степенью целостности. Оранж приводит примеры гражданского мужества, такие как Ханс и Софи Шолль (участники сопротивления «Белая роза») или Нельсон Мандела. «Как это описывает мою соседку-активистку, которая отправляется в тюрьму за протест...? Никто не станет спорить, что для таких поступков необходимо полностью унитарное чувство «Я»; напротив, мы определяем моральное и гражданское мужество через способность противостоять своим страхам ради чего-то, что имеет для нас центральное значение» (Orange, 2018).

Оранж утверждает, что теория, которая ценит расщепленное сознание и высмеивает поиск личной целостности, может не пройти тест гражданского мужества. В кабинете это проявляется в вопросе ответственности. Если пациент совершает вредные действия, может ли он ссылаться на диссоциацию? Аналитик должен помочь пациенту интегрировать эти части, чтобы восстановить способность к ответственности. «Одна из моих первых пациенток обратилась ко мне, потому что обнаружила, что кто-то ведёт записи на её лекциях её же почерком, хотя она этого не помнила... Я не сделала вывода, что у неё множество «Я», а поняал, что она (пациентка) - это кто-то, кто стремится жить как единый человек» (Orange, 2018).

Здесь этика требует от аналитика поддержки стремления пациента к целостности, даже если теория говорит о множественности. Власть аналитика используется для укрепления «этического Я», которое может сказать «нет» несправедливости или «да» ответственности. Оранж связывает это с «этическим поворотом» (ethical turn) в психоанализе. «Психоанализ как процесс скорби и интеграции тесно связан с моральной целостностью и мужеством» (Orange, 2018).

Это также касается самого аналитика. Аналитик не может прятаться за своей профессиональной ролью или своими self-states, чтобы избежать этического выбора. Оранж пишет о климатическом кризисе и социальной несправедливости, призывая аналитиков выходить за пределы кабинета. «Если мы не способны услышать голоса детей внутри самих себя и друг в друге... как тогда мы услышим крики голодных и обездоленных?» (Orange, 2018). Власть психоанализа не должна ограничиваться частной сферой. Она должна иметь общественное измерение.

Испытание властью целостности - это вызов постмодернистскому релятивизму. Оранж не отрицает сложность человеческой психики, но настаивает на том, что для этики необходим субъект, который может действовать. В кабинете это означает, что мы работаем не только с травмой расщепления, но и с восстановлением способности быть автором своей жизни. Это требует от аналитика веры в возможность развития и интеграции, что возвращает нас к «развивающему уклону» (developmental tilt), который Митчелл когда-то критиковал, но к которому, по мнению Оранж, он вернулся в конце жизни под влиянием Лёвальда.

Завершающая глава книги, написанная Льюисом Ароном «За пределами толерантности в психоаналитических сообществах» (Beyond tolerance in psychoanalytic communities), предлагает мета-этическую позицию для решения всех вышеупомянутых конфликтов. Арон вводит понятие «рефлексивного скептицизма» (reflexive skepticism) и «критического плюрализма».

Арон утверждает, что множественность школ психоанализа - это не проблема, а ресурс. Однако простое сосуществование (толерантность) недостаточно. «Толерантность - это, по сути, предоставление другому права на ошибку, но ни в коей мере не признание ценности его точки зрения». (Aron, 2018). Толерантность может быть снисходительной. Критический плюрализм требует признания ценности Другого именно в его инаковости.

Власть здесь трансформируется в возможность обучения через критику. Арон ссылается на философа науки Менахема Фиша, который он утверждает, что сомнение в себе и самокритика - это наилучшее отношение к собственным убеждениям. (Aron, 2018). Мы не можем видеть свои собственные слепые пятна. Только Другой, смотрящий с другой позиции, может указать на них. «Другой человек, другая школа, точка зрения или направление могут выполнять ту функцию, которую мы не в состоянии выполнить для себя сами» (Aron, 2018).

Арон использует метафору Химеры (Bach, 2016), чтобы описать процесс усвоения критики. Чтобы принять критику Другого, мы должны сделать его «достаточно похожим» (like-enough), чтобы наша иммунная система не отторгла его. «Тогда мы сможем воспринимать их критику так, как если бы она была нашей собственной, без того, чтобы наши «антитела» атаковали её » (Aron, 2018). Это глубокий психоаналитический insight о том, как происходит изменение убеждений. Это не логическое убеждение, а процесс идентификации и интеграции.

Для кабинета это означает, что аналитик должен быть открыт к тому, что пациент может быть прав в своей критике аналитика. «Мы верим в то, что наш пациент не всегда «прав», не больше, чем мы предполагаем, что наши критики всегда правы. Но мы действительно верим: если внешняя критика, судя по всему, сопровождается доброй волей... она может дать нам ценное понимание» (Aron, 2018). Власть аналитика не в том, чтобы быть непогрешимым, а в том, чтобы быть способным учиться на ошибках.

Арон также обсуждает Фрейда как рефлексивного скептика. Несмотря на его догматизм в политике, Фрейд использовал критику Адлера и Юнга для развития своей теории (например, теория нарциссизма). « Кажется, Фрейд использовал критику других (внешнюю критику), чтобы способствовать своей самокритике (внутренней критике)» (Aron, 2018). Это пример того, как власть может быть использована продуктивно: не для подавления инакомыслия, а для обогащения теории.

В контексте книги «Децентрирование реляционной теории», этот подход является ключевым. Редакторы приглашают реляционщиков критиковать себя и учиться у других. «Внутреннее и внешнее диалектически создают, поддерживают и определяют друг друга» (Aron, 2018). Это призыв к зрелости дисциплины. Вместо сектантских войн - диалог. Вместо защиты границ - проницаемость.

Испытание властью в этом контексте - это испытание нарциссизмом теории. Можем ли мы признать, что наша любимая теория ограничена? Можем ли мы позволить ей быть измененной под влиянием Другого? Арон утверждает, что это необходимо для выживания психоанализа. «Чтобы наши подходы росли, процветали, оставались живыми и полными сил, нам необходима диалектика внутренней и внешней критики» (Aron, 2018).

В конечном счете, испытание властью заканчивается там, где начинается ответственность. Ответственность за то, как мы слушаем. Ответственность за то, как мы интерпретируем. Ответственность за то, как мы живем в мире, который полон травмы, но также полон «маленьких героев» (Grand, 2018), способных на любовь и устойчивость даже в самые темные времена. Кабинет аналитика может быть местом, где эта устойчивость культивируется, где этика становится практикой, а субъективность - мостом к другому.